Холод [litres] - Элизабет Бир

в знак поддержки. Тристен подумал, что верховная жрица эдемцев не привыкла к тому, что ее выводят из равновесия. Где-то позади Тристена находились Мэллори, Самаэль и Гэвин. Он притворится, что они его не видят.

Тристен отстегнул ножны от пояса и положил меч на ладони.

– Осталось довести до конца вторую половину сделки.

Он был уверен, что ее губы на миг скривились в усмешке.

– Да, это так.

Доркас протянула руку, но он на миг отвел меч назад.

– В твоем яде были не только галлюциногены, верно?

– Вирус-индуктор, – подтвердила она. – Ты его чувствуешь?

Он чувствовал себя легким, сильным, словно сплетенным из углеволокна и керамики высокого качества. Его разум словно ехал на шасси симбионта, а совсем не на теле Тристена. В результате он чувствовал себя в равной мере лишенным основания и всемогущим.

Мэллори коснулся его локтя. Тристен его проигнорировал.

– Управление поведением?

– Не совсем. Но если бы ты в самом деле верил, что заслуживаешь смерти, он бы привел приговор в исполнение.

– Разумеется, – сказал Тристен. – Зачем оставлять такие дела на волю случая?

Они улыбнулись друг другу. Он ожидал чего-то другого, но и то, что сейчас произошло, ему было приятно. Когда она выставила руки, Тристен положил на них меч, словно на поднос.

– Достань его, – сказал он, отступая, чтобы дать ей больше свободного места.

Он не знал, какое знание и элементы личности сохранились в ее мозге, но у тела был собственный интеллект. И тело Спэрроу Конн не разучилось обращаться с оружием.

Одним плавным движением она обнажила клинок.

Тристен затаил дыхание; он чувствовал, что за спиной его спутники и что Мэллори подбирается все ближе. Плечо некроманта коснулось брони Тристена, и она передала это ощущение его руке.

Доркас взвесила «Веселье» в руке так непринужденно, словно это был антимеч. Она наклонила голову набок и прищурилась, глядя вдоль клинка, а затем нахмурилась.

– И после всего этого ты передаешь мне свое оружие?

– Если я сужу себя недостаточно сурово, то кто исправит это лучше всего?

Когда Доркас посмотрела на него из-за меча, он с трудом прогнал от себя мысль о том, что у нее такие же зеленые глаза, как у ее матери. На лезвии меча расплылось отражение ее лица. Она повернула меч в руке, позволила ему скользнуть по предплечью.

– Я не палач.

– А я им был, – сказал Тристен. – Я был псом своего отца и поначалу верил в него – на это он и рассчитывал, воспитывая меня. Затем, когда Эфре умерла, а Аласдер обратил свое внимание на Арианрод, ей хватило ума уйти из семьи – из-за горя и потому что это было проще, чем противостоять ему. Если бы я держал свою внучку подальше от моего отца, то Спэрроу, возможно, никогда бы не покинула Дом Власти.

Он вздохнул. Арианрод представляла собой совершенно отдельную проблему. Ее никто не мог контролировать.

– И затем твоя предшественница погибла в Двигателе… – (Она умерла в ходе восстания возвращенцев, когда Кейтлин и ее сестры пытались лишить Аласдера власти над миром, но Тристену показалось, что сейчас не самое подходящее время упоминать об этом), – и если бы я встал на ее сторону, то, возможно, сейчас она была бы жива.

Доркас подняла брови, но он не чувствовал себя виноватым за то, что сказал это. Может, она и живет теперь в теле Спэрроу, но скудные ресурсы по традиции выделялись памяти, а не воскрешенной плоти. Сделать людей было легко. Мертвецов всегда было больше, чем останков, которых можно ими наполнить.

– Ты – не тот брат, который отправился воевать за него против дочерей Сесилии. Ты – не тот брат, чей меч отрубил голову Кинрик.

– И не я поддержал их мятеж, – сказал Тристен. – Подумай о том, какие злые дела я мог бы предотвратить, если бы тогда сверг своего отца. Апатия – не оправдание. Любовь к сражениям – тоже.

Она улыбнулась и позволила мечу скользнуть обратно в ножны.

– Тогда ты был грозен.

– Ты помнишь?

– В Эпоху полета я не была эдемцем, Тристен Конн, – сказала она. – Возвращенцы не хранят свои данные и не впускают в себя колонии, – она помолчала. – По крайней мере, до сих пор. Я служила под началом твоей жены. Я была солдатом. Знаешь, как мы тебя называли?

Она протянула ему меч. Тристен медленно взял у нее клинок. Лицо Доркас оставалось бесстрастным, но когда меч покинул ее, она задрожала, и Тристан понял, что ее это встревожило. Он подумал о том, что меч сказал ей – если он вообще умеет говорить.

Конечно, Тристен помнил. В его памяти всплыли политические карикатуры – белый воротник, клыки, полосы, когти. Дьявольские глаза. Тогда он даже этим гордился.

– Тристен-Тигр, – ответил он. – Людоед. Ручной убийца. Ты действительно помнишь?

Он коснулся своего виска. Колония вспомнила за него.

– Тристен-Тигр не пережил бы воздействие яда, знаешь ли. Вероятно, ты изменился больше, чем я, – она пожала плечами. – Полтысячи лет – долгий срок, если живешь в теле чудовища.

Все произошло не так уж давно. Точнее, он действительно жил так долго, но только за годы, которые он провел в подземелье Ариан, в грязи, он понял, что все-таки был чудовищем.

Тысячи мыслей закружились в его голове, но ни одна не желала быть очищенной до понятного состояния. Поэтому Тристен прицепил «Веселье» к поясу и сказал:

– Я рад, что ты обрела покой. Даже если ты не та, кем была раньше.

– А я рада, что ты уже не тот, кем был раньше. И я надеюсь, что скоро ты тоже обретешь покой.

Доркас выпятила губы и вытянула шею, чтобы бросить взгляд через его плечо на Самаэля и Мэллори – и на Гэвина. Помедлив, она с озадаченным видом посмотрела на свои пальцы, которые сгибались и разгибались, словно она рассеянно боролась с судорогой.

Собравшись, она продолжила:

– Ты прошел испытание. Мы проводим тебя и покажем самый короткий путь к твоему месту назначения.

– Ты знаешь, куда я иду?

– Мы сами построили это место. – Должно быть, глаза Тристена расширились от удивления и недоверия, потому что она ухмыльнулась, бросила взгляд на Мэллори и Самаэля и сказала: – Кем, по-твоему, были возвращенцы, Тристен-Тигр?

Тристен посмотрел на Мэллори, и некромант кивнул. Правда, это было не важно – он подозревал, что Доркас интересна его точка зрения, а не мнение его спутников.

Он мог бы выпалить первое, что пришло в голову, отмахнуться. И еще совсем недавно он, возможно, так бы и сделал. Сделать врага чуждым себе – хороший метод защиты. Но теперь он вспомнил древнюю историю, тонкие идеальные